killbuddha.ru (встретишь Будду - убей Будду)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Люди

Сообщений 451 страница 462 из 462

451

Ну что ж такой человек вызывает лишь уважение и добрую ревность. Нашло же сердце ключ к реализации его судьбы(белиберда какая-то). ))

452

Как удар по голове превратил продавца диванов в гения
https://news.mail.ru/society/37127139/?frommail=10

Брогаард считает, что травма головы, полученная Паджеттом, стала причиной развития у него такой формы синестезии, при которой определенные вещи вызывают видение математических формул или геометрических фигур — либо у него в мыслях, либо прямо перед ним.

Она также выдвинула гипотезу, что синестезия наделила Паджетта гениальными способностями.

«Большинство из нас не обладает способностью визуализировать математические формулы», — говорит Броггард.

Чтобы проверить свои предположения, Брогаард пригласила Паджетта в центр изучения мозга в Университете Аалто в Хельсинки, где его мозг подвергли неоднократному сканированию.

Когда он лежал под сканером МРТ, на экране перед Паджеттом вспыхивали сотни уравнений, включая и неправильные.

Затем исследователи изучили, какие части его мозга реагировали на то или другое уравнение.

Они обнаружили, что у меня есть сознательный доступ к таким частям мозга, которого обычно люди не имеют. Кроме того, зрительная кора работает совместно с той частью головного мозга, которая производит математические вычисления. Что логично в моем случае.

453

https://www.youtube.com/watch?v=QUH_Pwlr3_0&t=2056s

454

Кому интересно про нашумевший((( самолет. Не хочу давать ссылку. Сайт Турдом/раздел Курилка/тема основного форума "SSJ-100"/автор поста Ф.Ф.Преображенский

455

Вечер субботы должен был закончиться для вратаря сборной Сан-Марино Элиа Бенедеттини непреодолимой грустью. Он впервые в карьере пропустил 9 голов – и на этом фоне от расстройства не избавляла никакая статистика (Элиа сделал 12 сэйвов и отбил пенальти от Дзюбы).

Но российские болельщики не упивались цифрами 9:0, а поддержали достойного соперника: в инстаграме вратарю Сан-Марино полетели сотни приободряющих сообщений. Итог – количество подписчиков выросло на 358%, вся новая аудитория – из России.

Вполне возможно, что флэшмоб зародился в комментариях на Sports.ru – спасибо чуткому пользователю под ником Железнодорожник46.

https://cdn.tribuna.com/fetch/?url=https%3A%2F%2Fpp.userapi.com%2Fc855524%2Fv855524615%2F60cc7%2FKcPPM3v4iXA.jpg

Мы связались с Элиа, чтобы узнать, как он себя чувствует после 0:9 и уникального вечера в инстаграме. Он ответил нам монологом в вотсаппе.

«После матча внутри меня боролись разные эмоции, но сильнее всего была печаль. Я понимал, что сделал все возможное в каждом эпизоде, но важнее не твоя личная игра, а команда. Мы проиграли, матч сложился плохо. Девять пропущенных мячей – это уже слишком. Пока это худший вечер в моей карьере, надеюсь, ничего хуже дальше не случится.

Ну а дальше случилось какое-то безумие! Невероятно. Я не считал, сколько именно сообщений мне пришло в инстаграме, но кажется, что больше 4 тысяч. Я прочитал их все – и улыбался после каждого. Просто сидел, читал и улыбался. Потрясающе – я хочу подчеркнуть этот момент, – что ни один человек не прислал мне ничего оскорбительного или провокационного. Никаких издевательств – только красивые слова, уважение и поддержка.

Между матчами невозможно ответить на все сообщения, так что я записал видео и выложил его в сторис, чтобы разом поблагодарить всех. Некоторые писали мне, что были на стадионе, даже присылали видео пенальти, который я отразил – к сожалению, сэйв был бессмысленным. Наверное, я бы предпочел не видеть эти ролики 😂

Но все равно получать такие сообщения безгранично приятно. Я не мог даже представить такой интерес к себе. Кстати, моя семья связана с Россией: папина жена и мой брат – русские, так что я более-менее представляю российский менталитет. Я знал, что у вас особый характер, но не ожидал такого тепла.

До матча у меня было 1,7 тысячи подписчиков, а всего за день стало 7,8. С учетом процентного соотношения российской и итальянской аудиторий (примерно 78 на 22 – Sports.ru) мне, возможно, надо подумать о переходе на русский язык в постах!»

456

Один из пользователей Reddit поинтересовался, что самое ужасное может услышать пациент перед анестезией? И юзеры не стали ничего придумывать, а просто поделились своими смешными и глупыми историями. Но победителем, очевидно, вышел Dreble, который рассказал, как его невинная шутка чуть не сорвала ему операцию, пишет Bored Panda.

Ну, значит, так, когда мне было лет 15, мне нужно было прооперировать колено. Хирург дал мне маркер и сказал отметить нужное. Я сделал всё, как было велено: обвёл больное колено в кружок и отметил его стрелками. Подписал ещё: "Оперировать тут"

На ненужном колене я нарисовал крестики и подписал: "Вот это не трогать". Но врачей не было ещё с полчаса, и мне стало скучно. Я начал по всему телу оставлять сообщения вроде "Мой аппендикс вы не получите" и "Что вы тут ищете? Операция-то на колене!"

Я даже попросил маму написать на моей спине: "Если вы это читаете, то смотрите на неправильную сторону. Переверните меня!" Как рассказал потом хирург, они увидели всё. И смеялись так сильно, что операцию пришлось задержать.

457

https://sun1-86.userapi.com/c857616/v857616032/637b2/0QB5dxNHwVk.jpg

458

Даже обычный ужин может стать тем знаковым событием, которое навсегда изменит отношение к жизни и окружающим людям. В подлинность истории, которая приключилась с Ахилешем Кумаром однажды вечером в ресторане, поверить сложно, но это чистая правда. Все началось с того, что мужчина решил просто поужинать, сделал заказ и, когда уже хотел было приступить к трапезе, увидел за окном ресторана ребенка-попрошайку…

Догадаться о том, что мальчик был голоден, было легко: ребенок с завистью смотрел на полную тарелку Ахилеша. Мужчина поразмыслил минуту и решил, что было бы неплохо накормить парня. Он жестом пригласил его зайти внутрь и сесть за стол. Мальчишка не сразу согласился, такой щедрости он не ожидал и не сразу поверил своему счастью. Когда же он вошел в двери ресторана, Ахилеш увидел, что с ним рядом идет девочка, похожая на него, как две капли воды. Брат с сестрой робко сели на предложенные им места за столом.

Ахилеш заказал им две тарелки с такими же блюдами, которые ел сам. Малыши быстро поели, поблагодарили незнакомца за доброту и вскоре – убежали. Ахилеш попросил счет, радуясь, что ему удалось помочь детям, которые действительно были голодны. Поглощенный своими мыслями, он машинально взял счет… и его удивление не знало границ в этот момент.

«У нас нет кассового аппарата, который посчитал бы цену человечности. Пусть в вашей жизни будет все хорошо», - такие слова увидел Ахилеш Кумар на бланке, где должен был быть сделан расчет. Ресторан решил оплатить не только порции детей, но и угостить Ахилеша, отблагодарив его за благородный поступок. Мужчина оказался тронут до глубины души такими действиями администрации ресторана.

https://kulturologia.ru/files/u12645/Akhilesh-Kumar-1.jpg

Этой душевной историей Ахилеш поделился в Facebook, она стала моментально популярной и облетела Интернет. История Ахилеша стала очередным доказательством того, что делать благородные дела – просто, и добро всегда возвращается сторицей.

Сегодня многие кафе предлагают возможность состоятельным людям накормить людей, у которых нет ни денег, ни крыши над головой. Такая еда, которую оплачивают наперед для последующих посетителей, называется «подвешенной» едой. Чаще всего «подвешивают» кофе, а Филадельфии и вовсе основали традицию «подвешенной» пиццы.

Источник: https://kulturologia.ru/blogs/101017/36272/

459

А когда явление станет массовым, то кто угодно будет стоять в очереди на халяву пожрать.

Люди...

460

Весной сорок четвертого года наша часть после успешного наступления заняла оборону. Мы окопались на давно не паханном поле. Выдолбили ячейку для стереотрубы и вывели траншею в ближний лог, где еще лежал серый как пепел снег и росла верба.
    Чуть влево раскинулась небольшая деревня. Население из нее эвакуировалось в тыл. Когда расцвели сады, эта деревня, облитая яблоневым и вишневым цветом, выглядела особенно пустынно и печально. Деревня без петушиных криков, без мычания коров, без босоногих мальчишек, без песен и громкого говора, даже без единого дымка и вся в белом цвету — такое можно увидеть только на войне. Лишь ветер хозяйничал на пустынных улицах и во дворах.
    Он приносил к нам такие запахи, от которых мы впадали в грусть или в отчаянное веселье и напропалую врали друг другу о своих любовных приключениях. Выходило так, что у каждого из нас их было не меньше, чем мохнатых шишечек на той вербе, что распустилась в логу. Многие бойцы нашего взвода попали на фронт прямо со школьной скамьи или из ремесленного училища и, конечно, желали любить и быть любимыми хотя бы в мечтах. Должно быть, потому-то старшие товарищи никогда не уличали нас в этой, если так можно выразиться, святой лжи! Они-то знали, что некоторым из нас и не доведется изведать невыдуманной любви.
    А весна все плотнее окружала нас, звала куда-то, чего-то требовала. Ночами лежали мы с открытыми глазами и смотрели в небо. Там медленно проплывали зеленые огоньки самолетов и помигивали такие же бессонные, как и мы, звезды. Притаилась война в темноте, залегла. Даже слышно, как быстро и слитно работают в дикой, реденькой ржи кузнечики, а в логу, должно быть на вербе, неугомонная пичужка, будто капельки воды из клюва, роняет: «Ти-ти, ти-ти». И похоже это на: «Спи-те, спи-те». Да какой уж тут сон, когда в душе сплошное беспокойство, оттого что сады цветут, когда бесчисленные кузнечики, будто надолго заведенные часики, отсчитывают минуты и целые весенние вечера, уходящие безвозвратно.
    Пальба на передовой была лишь в первые дни, а потом как-то сама собой угасла, и только изредка поднималась заполошная перестрелка или хлопал одинокий выстрел, вспугивая вешний перезвон птиц. Солдаты отоспались и теперь с утра до вечера строчили письма, смотрели затуманенными глазами туда, где нет окопов и траншей — дальше войны.
    Иногда на передовой появлялась агитмашина и, когда опускалось солнце, над окопами разносился голос сдавшегося в плен арийца. С усердием уцелевшего на войне человека он призывал своих братьев последовать его примеру. Не знаю, как фашисты, а мы со страшной досадой слушали эту агитацию. Длинно говорил немец, а мы считали, что лучший оратор тот, который укладывает свою речь в два слова:
    «Гитлер — капут!»
    Немцы тоже вывозили на передовую свою агитмашину. Теперь уже пленный, Иван, в глаза которого всегда хотелось взглянуть в эти минуты, конфузливо спотыкаясь, пространно уверял нас в том, что на немецкой стороне не житье, а рай, и что неудачи их, дескать, временные, и что Гитлер уже двинул на восток «новое» секретное оружие...
    Потом немцы крутили пластинки. Проиграв для затравки два-три победных фюреровских марша, они переходили на наши песни. Впоследствии мы узнали, что на этом участке в обороне было много итальянцев, которые уже не воспламенялись при звуках бравой музыки «райха», а своих, неаполитанских, должно быть, при себе не было. Вот они и заводили наши: «Катюшу», «Ноченьку», «Когда я уходил в поход». Играли они и старые русские романсы: «О, эти черные глаза, кто вас полюбит», «Вот вспыхнуло утро, румянятся воды».
    А уже подходил к концу май. На одичавшем ржаном поле широко открыли яркие рты маки, засветились голубые огоньки незабудок и васильков. От сурепки и лютиков желто кругам.
    Пчелы, майские жуки, божьи коровки летали до позднего часа, обивали пыльцу с цветов; на вербе требовательно запищали птенцы, и маленькая мама со смешным хохолком на макушке хлопотала целый день, добывая пропитание своему голосистому семейству. Вишни и черешни побурели. Завязи на яблонях окрепли, в налив пошли. Травы стояли по пояс. Пошлют солдата охапку травы накосить для маскировки — он целую поляну выпластает — забудется человек. Природа, невзирая на войну, продолжала цвести, рожать и плодоносить.
    Стоишь, бывало, на посту или у стереотрубы, дежуришь, и такое раздумье возьмет насчет войны, насчет дома и всего такого прочего, что природу начинаешь чувствовать и понимать совсем не так, как раньше. Ну что для меня прежде могли значить эта верба, эта желтогрудая пичуга? Я бы и не заметил их.
    Сижу я однажды у стереотрубы, размышляю, тоскую и смены жду. А смена будет среди ночи. Время тянется медленно. Вот зорька дотлела. Последние жаворонки оттрепетали в небе, камешками пали в траву, затаились до угра. Только перепела перестукивались, да из окопов слышался солдатский смех, звон железа и шарканье пилы. Солдаты — народ мастеровой. Сейчас всяк своим ремеслом удивить хочет.
    Темненько уже стало, трава влагой покрылась, прохладой из лога потянуло. Свалился я на землю и вдруг слышу: впереди, в пехотной траншее, кто-то запел:
    Темная ночь, только пули свистят по степи,
    Только ветер гудит в проводах,
    Тускло звезды мерцают...
    Я еще никогда не слышал этой песни. Новые песни ведь медленно на передовую пробирались. Но все, что в ней было, все о чем она рассказывала, я уже знал, перечувствовал, выстрадал, и думалось мне: «Как же это я сам не догадался спеть эту песню! Ведь про себя-то я пел ее, дышал ею».
    Мне не хотелось шевелиться, Я даже дышать громко боялся. Но я не мог слушать один, не мог не поделиться с товарищами тем, что переполняло меня. И я уже хотел бежать и разбудить их. Но они сами сочувствовали песню, сидели на бровках окопов и, когда я подбежал к ним, зашикали на меня: «Слушай!»
    И я слушал.
    Смерть не страшна...
    Чепуха это! Смерть не страшна только дуракам. Но он все-таки молодчага, этот поэт. Он сказал: «Ты меня ждешь!» — и мы простили ему всё, потому что сразу сделались добрей, лучше. Нам хотелось сообщить друг другу о том, что вот мы услышали то, чего хотели, что наши сомнения и тревоги напрасны. Нас ждали и ждут.
    — Кто ее сочинил, эту песню? Кто слова-то такие душевные составил? — спрашивали солдаты.
    «Да не все ли равно! — думалось мне. — Скорей всего наш брат, фронтовик. Никому другому не под силу было бы заглянуть так глубоко в наше нутро и зачерпнуть там пригоршни скопившихся дум-мелодий».
    Как мы жалели, что и у этой песни тоже есть конец и что певец из пехотного окопа замолк, обрадовав и растревожив нас.
    Солдаты стали расходиться. А мне хотелось еще услышать песню, и я сидел, ждал. Те солдаты, что помоложе, топтались, курили и тоже ждали чего-то.
    — Еще давай! — закричал один из них неожиданно в темноту, но никто не отозвался.
    А я, да и, наверное, не только я, молча требовал, просил, чтобы песня была повторена. С губ были готовы сорваться такие слова, какие в другое время мы посчитали бы «бабьими».
    И он словно бы услышал нас. Он откликнулся. Оттуда же, из пехотного окопа, тихо и печально раздалось:
    Горели звезды...
    Опять звезды! Но это была какая-то совсем другая песня. Она звучала еще печальней первой. В тихой природе сделалось еще тише, даже по ту сторону фронта вроде бы все замерло.
    ...О, сладкие воспоминанья... —
    с тревогой, в которой угадывалось что-то роковое, вымолвил певец; и нам стало жаль его, себя, тех, кто не дошел до этого поля, заросшего дурманом, не слышал этой песни, и тех, кто остался там, в сибирских и уральских деревушках, одолевая в трудах и горестях тяжкие дни войны.
    — «Тоска!» — прошептал сидящий рядом со мной боец. Но тогда я не знал, что это название оперы, и понял его как русское слово «тоска», и согласился.
    Не знаю, артист ли пел в окопе. Скорей всего простой любитель пения. Голос его не был совершенным. Но хотел бы я увидеть профессионального певца, который хоть раз в жизни удостоился бы такого внимания, такой любви, с какой мы слушали этого неведомого нам молодого парня. А в том, что он был молод, мы не сомневались. Иначе не смог бы человек так тосковать, так взвиваться до самой высокой выси и тревожить своим пением не только нас, но, кажется, и звезды далекие. Как ему хотелось жить, любить, видеть весну, узнать счастье! И нам тоже хотелось, и потому мы слились воедино. Он замирал — и мы замирали! Он боролся — и мы боролись! Но певец все ближе и ближе подводил нас к чему-то, и в груди у каждого становилось тесно. Куда это он нас? Зачем? Не надо! Не желаем! Но мы были уже подвластны ему. Он мог вести нас за собой в огонь, в воду, на край света!
    ...Но час настал,
    И должен я погибнуть,
    И должен я погибнуть,
    Но никогда я так не жаждал жизни!..
    Я уже потом узнал эти слова. А тогда я расслышал только великую боль, отчаяние и неистребимую, всепобеждающую жажду жизни!
    Лицо мое сделалось мокрым, и я отвернулся от товарищей.
    И вдруг по ту сторону фронта послышались крики. непонятные слова: «Русс — браво! Италиана — вива! Пуччини — Каварадосси — Тоска — вива!..»
    Неожиданно в окопах противника щелкнул выстрел. Он прозвучал как пощечина. В ответ на этот выстрел резанул спаренный пулемет из траншеи итальянцев, хлопнула граната. Нити трассирующих пуль частой строчкой начали прошивать ночь, пальба разрасталась, ширилась, земля дрогнула от взрывов.
    Мимо меня промчались люди; кто-то из них крепко, по-русски, ругался и повторял: «Не трожь песню, гад! Не трожь!..» Я не помню, как очутился среди этих людей и помчался навстречу выстрелам. Я тоже что-то кричал и строчил из автомата. Впереди послышались голоса: «Мины! Мины!» Но уже ничто не могло удержать разъяренных людей. Они хлынули вперед, перемахнули нейтральную полосу, смяли боевые охранения, ракетчиков, заполнили передовые траншеи противника и с руганью ринулись на высоту, которую мы не смогли отбить у фашистов ранней весной.
    Здесь уже затихла схватка. Навстречу нам высыпала большая группа людей и побросала оружие.
    Потом сделалось тихо-тихо. Даже ракеты в небо не взвивались.
    Помаленьку обстановка прояснилась. Оказывается, между немецкой «прослойкой», оставленной для «укрепления», и их союзниками-итальянцами произошло столкновение. Итальянцы перебили фашистов из заградотряда и сами сдались в плен.
    Утром мы перемещали наблюдательный пункт на отбитую высоту. Я тянул линию, шагал по ржи, заросшей маками, татарником, лебедой. За моей спиной трещала катушка.
    Перепрыгнув через глубокую траншею, я увидел убитых в ночном бою солдат.
    Ближе других лежал чернокудрый парень в черном мундире; изо рта его тянулась густая струйка крови. Спал чужой солдат сном вечным, не смаргивая мух, воровато обшаривающих его запавшие глаза. «Уж не он ли это первый крикнул «Вива!», услышав музыку родной земли?» — подумалось мне.
    А совсем близко от итальянца, широко раскинув руки, лежал и глядел открытыми глазами в небо русский солдат. Казалось, он ловил солнце, падающее с небес ржаным снопом. Усики только чуть почернили его верхнюю губу. Он был совсем-совсем молод. «Возможно, этот парень, этот солдат и пел ночью?» Я задумался, а потом смежил пальцами холодные веки солдата.
    Похоронили мы его и итальянца под вербой. Хохлатая пичужка с опаской глядела на свежий холмик и не решалась подлететь к гнезду. Но вскоре пообвыкла и снова захлопотала, зачиликала.
    ...Это было давно, в войну. Но где бы и когда бы я ни слышал арию Каварадосси, мне видится весенняя ночь, темноту которой вспарывают огненные полосы, притихшая война и слышится молодой, может, и не совсем правильный, но сильный голос, напоминающий людям о том, что они люди, лучше агитаторов сказавший о том, что жизнь — это прекрасно и что мир создан для радости и любви!

Виктор Астафьев, "Ария Каварадосси"

461

Папе было сорок лет, Славику — десять, ёжику — и того меньше.
Славик притащил ёжика в шапке, побежал к дивану, на котором лежал папа с раскрытой газетой, и, задыхаясь от счастья, закричал:
— Пап, смотри!
Папа отложил газету и осмотрел ёжика. Ёжик был курносый и симпатичный. Кроме того, папа поощрял любовь сына к животным. Кроме того, папа сам любил животных.
— Хороший ёж! — сказал папа. — Симпатяга! Где достал?
— Мне мальчик во дворе дал, — сказал Славик.
— Подарил, значит? — уточнил папа.
— Нет, мы обменялись, — сказал Славик. — Он мне дал ёжика, а я ему билетик.
— Какой ещё билетик?
— Лотерейный, — сказал Славик и выпустил ёжика на пол. — Папа, ему надо молока дать…
— Погоди с молоком, — строго сказал папа. — Откуда у тебя лотерейный билет?
— Я его купил, — сказал Славик.
— У кого?
— У дяденьки на улице. Он много таких билетов продавал. По тридцать копеек. Ой, папа, ёжик под диван полез!
— Погоди ты со своим ёжиком! — нервно сказал папа и посадил Славика рядом с собой. — Как же ты отдал мальчику свой лотерейный билет? А вдруг этот билет что-нибудь выиграл?
— Он выиграл, — сказал Славик, не переставая наблюдать за ёжиком.
— То есть как это — выиграл? — Тихо спросил папа, и его нос покрылся капельками пота. — Что выиграл?
— Холодильник! — сказал Славик и улыбнулся.
— Что такое?! — Папа как-то странно задрожал. — Холодильник?! Что ты мелешь? Откуда ты это знаешь?!
— Как — откуда? — обиделся Славик. — Я его проверил по газете. Там первые три циферки совпали… и остальные… И серия та же. Я уже умею проверять, папа! Я же взрослый!
— Взрослый?! — Папа так зашипел, что ёжик, который вылез из-под дивана, от страха свернулся в клубок. — Взрослый?! Меняешь холодильник на ёжика?
— Но я подумал, — испуганно сказал Славик, — я подумал, что холодильник у нас уже есть, а ёжика нет.
— Замолчи! — Закричал папа и вскочил с дивана. — Кто?! Кто этот мальчик?! Где он?!
— Он в соседнем доме живёт, — сказал Славик и заплакал. — Его Сеня зовут.
— Идём! — Снова закричал папа и схватил ёжика голыми руками. — Идём быстро!
— Не пойду, — всхлипывая, сказал Славик. — Не хочу холодильник, хочу ёжика!
— Да пойдём же, оболтус, — захрипел папа. — Только бы вернуть билет, я тебе сотню ёжиков куплю!
— Нет. — Ревел Славик. — Не купишь. Сенька и так не хотел меняться, я его еле уговорил.
— Тоже, видно, мыслитель! — ехидно сказал папа. — Ну, быстро!
Сене было лет восемь. Он стоял посреди двора и со страхом глядел на грозного папу, который в одной руке нёс Славика, а в другой — ежа.
— Где? — Спросил папа, надвигаясь на Сеню. — Где билет? Уголовник, возьми свою колючку и отдай билет!
— У меня нет билета. — Сказал Сеня и задрожал.
— А где он?! — Закричал папа. — Что ты с ним сделал, ростовщик? Продал?
— Я из него голубя сделал, — прошептал Сеня и захныкал.
— Не плачь! — Сказал папа, стараясь быть спокойным. — Не плачь, мальчик. Значит, ты сделал из него голубя. А где этот голубок? Где он?
— Он на карнизе засел. — Сказал Сеня.
— На каком карнизе?
— Вон на том! — И Сеня показал на карниз второго этажа.
Папа снял пальто и полез по водосточной трубе. Дети снизу с восторгом наблюдали за ним. Два раза папа срывался, но потом всё-таки дополз до карниза и снял маленького жёлтенького бумажного голубя, который уже слегка размок от воды. Спустившись на землю и тяжело дыша, папа развернул билетик и увидел, что он выпущен два года тому назад.
— Ты его когда купил? — Спросил папа у Славика.
— Ещё во втором классе, — сказал Славик.
— А когда проверял?
— Вчера.
— Это не тот тираж. — Устало сказал папа.
— Ну и что же? — Сказал Славик. — Зато все циферки сходятся.
Папа молча отошёл в сторонку и сел на лавочку.
Сердце бешено стучало у него в груди, перед глазами плыли оранжевые круги. Он тяжело опустил голову.
— Папа, — тихо сказал Славик, подходя к отцу. — Ты не расстраивайся! Сенька говорит, что он всё равно отдаёт нам ёжика.
— Спасибо… — сказал папа. — Спасибо, Сеня.
Он встал и пошёл к дому.
Ему вдруг стало очень грустно. Он понял, что никогда уж не вернуть того счастливого времени, когда с лёгким сердцем меняют холодильник на ежа.

462

Ландарма был убит выстрелом из лука Лхалуном Пэлги Дордже. Последний не был монахом, как обычно пишут, а имел обеты послушника. Пэлги Дордже (Палдордже), «преисполнившись сострадания к царю», убил его. После этого Палдордже удалился в уединение, посвятив всю свою жизнь изучению махаянских текстов и медитации. Гибель царя-гонителя и сейчас празднуется в ряде регионов распространения тибетского буддизма.

буддийское сострадание )))