killbuddha.ru (встретишь Будду - убей Будду)

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.



Стихи

Сообщений 91 страница 120 из 201

91

Прочитала текст "Куклы".

Так написал(а):

А вдруг завтра горе или война?

Джин, джин, джин - где же джин?

92

Savana написал(а):

Джин, джин, джин - где же джин?


"Берегись своих желаний", детка.

93

Так написал(а):

"Берегись своих желаний"

Припев:
"Вот если б прилетел бы на помощь джин!", круууутой джин, ага-ага-у-ууу-е-еее..., и тогда, "на ковре самолете", назло, улетела б вместе с ним...

Отредактировано Savana (2013-09-24 12:42:51)

94

"Джин — крепкий алкогольный напиток крепостью не менее 37,5 %. Изготавливается путём перегонки зернового спирта с добавлением растительных пряностей, обычно это можжевёловая ягода, кориандр, ангелика, фиалковый корень, миндаль и другие, которые придают джину его характерный вкус. Вкус обычного джина очень сухой, и поэтому джин очень редко употребляется в чистом виде."

...В общем-то да, с непривычки - можно и "улететь".

95

А я вам говорю, что нет
напрасно прожитых мной лет,
ненужно пройденных путей,
впустую слышанных вестей.
Нет невоспринятых миров,
нет мнимо розданных даров,
любви напрасной тоже нет,
любви обманутой, больной, -
ее нетленно-чистый свет
всегда во мне,
всегда со мной.
И никогда не поздно снова
начать всю жизнь,
начать весь путь,
и так, чтоб в прошлом бы - ни слова,
ни стона бы не зачеркнуть.

96

Подглядела у бебика, пребывающего в очередном состоянии глубочайшей влюбленности

Продолжение.

Мораль есть нравственность б/у,
весьма поношенное платье.
Я видела ее в гробу,
она меня — в твоих объятьях.

(В. Павлова)

Вынос мозга is coming soon...

Отредактировано Savana (2013-09-30 11:16:08)

97

Время.

Увлечённый долгим странствием путник
В прекрасном плаще из чарующих снов
Пытливо идет за ускользающей истиной
По бескрайним барханам песочных часов.

В мечтах о другом - совершенном мире,
Сокрытым от глаз за лживым стеклом,
Длинно, уныло за ним тянутся цепи-следы
И утопают под нескончаемым сыпучим песком.

Хоронит года, трудны, безуспешны скитания.
Стал ныне дух его слаб, ветхим - плащ.
Но в сердце надежда упрямо пылает огнём,
Не позволяет сломиться от всех неудач.

От проклятых мест, он опять отмеряет шаги
И не находит иных - чтобы остановиться.
Везде на пути встречает всё то же стекло
В отчаянии понял: "Отсюда не выбраться..."

Безумцем смотрел в разверзшуюся пустоту
Без миражей из своих мыслей, иллюзий и снов,
Смирился, поверил, в того, кто его выдумал
Внутри никуда не идущих... песочных часов.

Отредактировано Savana (2013-10-09 15:00:29)

98

О том, как тщетно всякое слово и всякое колдовство
На фоне этого, и другого, и вообще всего,
О том, насколько среди Гоморры, на чертовом колесе,
Глядится мразью любой, который занят не тем, что все,
О том, какая я немочь, нечисть, как страшно мне умирать
И как легко меня изувечить, да жалко руки марать,
О том, как призрачно мое право на воду и каравай,
Когда в окрестностях так кроваво, - мне не напоминай.

Я видел мир в эпоху распада, любовь в эпоху тщеты,
Я все это знаю лучше, чем надо, и точно лучше, чем ты,
Поскольку в мире твоих красилен, давилен, сетей, тенет
Я слишком часто бывал бессилен, а ты, я думаю, нет.

Поэтому не говори под руку, не шли мне дурных вестей,
Не сочиняй мне новую муку, чтобы в сравненьи с ней
Я понял вновь, что моя работа - чушь, бессмыслица, хлам;
Когда разбегаюсь для взлета, не бей меня по ногам.
Не тычь меня носом в мои болезни и в жалоб моих мокреть.
Я сам таков, что не всякой бездне по силам в меня смотреть.
Ни в наших днях, ни в ночах Белграда, ни в той, ни в этой стране
Нет и не будет такого ада, которого нет во мне.

99

Savana написал(а):

Время.
Увлечённый долгим странствием путник
В прекрасном плаще из чарующих снов...

Судя по гуглу это первоисточник.. Классно! Только грустно - значит ещё идет путник!

100

lime написал(а):

Судя по гуглу это первоисточник.. Классно! Только грустно - значит ещё идет путник!

Спасибо, выпросила у одного поэта подробный разбор. Оказывается, все так сложно, когда совсем не Пушкин.
Надо рисовать схемы: отмечать ударные гласные в словах, выбирать единый подходящий вид (ритм) и все приводить к нему. Со временем и с усидчивостью - увы...
Да, путник чего-то не рад. Эго им рулит.

Отредактировано Savana (2013-10-10 21:30:53)

101

герда приходит в бар и за стойкой высматривает спину кая
ничего не требуя
не умоляя
не прикасаясь к нему. совершенно не паникуя.
абсолютная аллилуя.
герда выглядит на семнадцать - это успех, в ее усталые двадцать три.
при ее-то образе жизни,при регулярном уровне алкголя в ее крови,
при количестве никотина внутри,
транквилизаторы,
операции,
гепарин.
снова бары, тотализаторы
и пари.
каю, кажется, двадцать пять, и он выглядит на удивление хорошо.
он говорит - криогенная медицина. хотя скорей всего - лоботомия.
электрошок.
одевается не по погоде: кеды, фиолетовый шарф и капюшон.
герда видит кая - и он ей чуть-чуть смешон,
этот шафр вязала ему она.
шарфик связан - и она ему не нужна.
заходя в свой любимый бар герда видит кая, но держится молодцом -
заказывает чай с лимоном, мятой и чабрецом.
выпивает, и по привычке пытается до бармена дотянуться,
чтобы виски со льдом,
в олдфэшн'е с толстым дном
ноги ватные и не слушаются
пальцы не гнутся
они делают вид, что друг друга не знают. или не замечают.
у нее зрачки от ненависти дичают -
она представляет, как он в эту снежную бабу ночами кончает.
еще один виски
еще один виски
и чаю.

102

Мальчик играет, конечно, в мячик, мальчик от девочек мячик прячет, если найдут эти дуры мячик, бросят в соседский терновый куст. Мальчик ушёл далеко от дома, местность не очень-то и знакома, но по неписанному закону думает мальчик: “Сейчас вернусь”. Мячик цветной и живой почти что, праздник для радостного мальчишки, в первом составе у “Боавишты” или, на крайность, у “Спартака”. Гол – аплодируют все трибуны, гол – и ревёт стадион безумно, уно моменто, всего лишь уно, слава настолько уже близка. Воображенье ему рисует: все вратари перед ним пасуют, он переигрывает вчистую всех Канисаресов на земле. Он – нападающий от рожденья, через защиту промчавшись тенью, сеет в соперниках он смятенье, кубки красуются на столе. Мяч улетает куда-то дальше, через дорогу, пожалуй, даже. В следующий раз-то он не промажет, хитрый кручёный – его секрет. Мальчик бежит за мячом вприпрыжку, не замечая машину, слишком быстро летящую на мальчишку. В этот момент замирает вре...

Мама готовит обед на кухне, рыбе два дня: не сварить – протухнет, после, закончив, устало рухнет, будет смотреть по ТВ кино. Пахнет едой и чуть-чуть духами, пульт управления под руками, что по другой, например, программе, тоже какое-то “Мимино”. Рыба всё варится, время длится, ночью без мужа давно не спится, хочется днём на часок забыться, чтобы ни звука и темнота, только никак, ни секунды больше, нужно успеть на работу, боже, строже к себе – да куда уж строже, слышите, это я вам, куда? Ночью – сиделкой, а днём – на баре, маму любая работа старит, тут о каком уж мечтать загаре, губы накрасить – минута есть. В маму внезапно стреляет током, что-то сынишка гуляет долго, в ней просыпается чувство долга, тяжек, поди, материнский крест. Мама выходит, подъезд свободен, улица тоже пустует вроде, мама кричит, мол, ты где, Володя, быстро темнеет в пустом дворе. Мамы ведь чувствуют, где их дети: что-то не так, это чует сердце, что-то не то, ощущенье смерти. В этот момент застывает вре...

Виктор сегодня почти доволен, утром пришло sms от Оли, Оля свободна: в бистро, в кино ли, это неважно, но мы пойдём. Виктор влюблён, как мальчишка глупый, зеркалу поутру скалит зубы, носит букеты размером с клумбу, ждёт у окна её под дождём. Виктор на съёмной живёт квартире, классно стреляет в соседнем тире, Виктору двадцать, кажись, четыре, молод, подтянут, вполне умён. Вот, на неделе купил машину, планы на отпуск теперь большие, ехать с друзьями в Париж решили, Олю, возможно, с собой возьмём. Радио бьёт танцевальный ритм, Виктор пьёт пиво с довольным видом, надо себя ограничить литром: всё-таки ехать потом домой. Друг говорит: погоди, останься, скоро начнутся такие танцы, Оля заждётся, поеду, братцы. “Оля, - смеются, - о боже мой!” Виктор садится за руль нетрезвым, скорость он любит, признаться честно, медленно ехать – неинтересно, если ты быстр – то ты в игре. Виктор себя ощущает мачо, красный мустанг по дороге скачет, тут выбегает на трассу мальчик. В этот момент замирает вре...

Время застыло и стало магмой, патокой, мёдом и кашей манной, чем-то таким безусловно странным, вязко-текучим, пустым на вкус. Время расселось в удобном кресле, время не знает “когда” и “если”, так как все эти “когда” и “если” пахнут не лучше, чем старый скунс. Если мальчишка не бросит мячик, мячик, естественно, не ускачет, мама, естественно, не заплачет, так, отругает, и это всё. Если водитель не выпьет пива, Оля не будет слегка игрива, сложится паззл вполне красиво: жулик наказан, Малыш спасён. Время не знает, на что решиться, вроде не хочется быть убийцей, только надолго остановиться – это неправильно, сто пудов. Там ведь немного, не больше метра, хуже для паузы нет момента, тут уж какие эксперименты, чуть с поводка – и уже готов.

Здравствуйте, дети. Себя устроив в шкуре любого из трёх героев, пишем об этом красивым строем, на сочинение – полчаса. Пишем, пожалуйста, аккуратно, буквы желательно, чтобы рядно, почерк красиво, легко, нарядно, так, чтобы радовались глаза. Мальчик застыл в двух шагах от смерти, Виктор не видит его – поверьте, маме – бумажка в простом конверте, пишем об этом сквозь “не могу”. Пишем о том, что ни дня покоя, пишем о том, что мы все – изгои.

Если рискнёшь написать другое – я у тебя в долгу.

103

Сильно, прям, со всего маху качнуло через мрачную пропасть, чтобы переключиться на что-то более "позитивное".

104

Непогода - осень - куришь,
Куришь - все как будто мало.
Хоть читал бы - только чтенье
Подвигается так вяло.

Серый день ползет лениво,
И болтают нестерпимо
На стене часы стенные
Языком неутомимо.

Сердце стынет понемногу,
И у жаркого камина
Лезет в голову больную
Всё такая чертовщина!

Над дымящимся стаканом
Остывающего чаю,
Слава богу, понемногу,
Будто вечер, засыпаю...

105

И тогда ты садишься в кресло, закатываешь глаза.
— Пристегните ремни! — говорит проводница.
— То есть!?
— Внимание! По маршруту чёртова колеса
Отправляется скорый поезд!

Начинается паника, выбрасываются в окно
Единичные слабонервные пассажиры.
Завтра ты умер. А сейчас тебе всё равно,
Почему остальные живы.

— Ничего личного! Ничего личного! —
Повторяет время твоё столичное.
— Этот лайнер тонет, покиньте палубу!
Ибо я кончилось. Совсем, стало быть.

И тогда ты садишься в кресло, выхватываешь из рук
Зазевавшейся проводницы завтрашнюю газету.
Ищешь свой некролог, затем переводишь дух
С облегчением: опечаток нет, и —

Наконец этот чёртов поезд врезается в провода...
И становится очевидно в слепящем свете:

Завтра ты умер — означает, в сущности — никогда,
И теперь ты бессмертен.

106

Не вешай, детка, нос по мелочам!
Сценарий жизни - крут для драматурга.
Есть кладбище у каждого врача,
У самого хорошего хирурга

Покрепче твоего душа болит,
И по ночам преследуют кошмары.
Но, если стал здоровым инвалид,
То значит и живет уже не даром.

Не вешай, детка, нос по мелочам!
Люби в себе и гения, и лоха.
Но выгони из сердца палача,
Который добивает, если плохо.

Как короток у молодости век,
А ты его влачишь на постном масле.
И вряд ли где найдется человек,
Который был бы абсолютно счастлив.

Не вешай, детка, нос по мелочам!
Вступая ежедневно в схватку с Богом,
Есть кладбище у каждого врача,
Но воскрешенных тоже очень много!

107

Фернандо Пессоа / Fernando Pessoa
(текст сначала был переведен с португальского на английский, а потом на русский)

---

Если ты хочешь убить себя, почему же ты не хочешь убивать себя?
Вот он, твой шанс!
Я, который равно любит и смерть, и жизнь,
Убил бы себя тоже, если б только дерзнул убить себя...
Если ты дерзаешь, так дерзай же!
Что хорошего для тебя в сменяющейся картинке далёких образов,
Которую мы называем миром?

Что хорошего в этом фильме, что часами играют
Актёры с заезженными ролями и жестами,
В этом красочном цирке нашей нескончаемой поездки к тому, чтоб не остановиться?
Что хорошего в твоём внутреннем мире, которого ты не знаешь?
Убей себя, и, быть может, ты наконец его познаешь...
Закончи это всё, и, быть может, тогда ты начнёшь.

Если ты устал от сушествования, то хотя бы
Будь благороден в своей усталости,
И не надо, как я, петь о жизни, оттого что ты пьян,
Не надо, как я, приветствовать смерть через литературу!

Ты нужен? О бесполезная тень, прозванная человеком!
Никто не нужен; ты не нужен никому...
Без тебя всё продолжится, как и всегда, но - без тебя.
Возможно, то что ты живешь - хуже для других, чем если б ты убил себя...
Возможо, твоё присутствие куда обременительней твоего отсутствия...

Горе других людей? Ты обеспокоен
Ими, плачущими о тебе?
Не волнуйся: они не будут плакать долго...

Импульс жить постепенно останавливает слёзы,
Когда они не о нас самих,
Когда они от того, что случилось с кем-то другим,
особенно если это смерть,
Ведь после того, как она приключится с кем-то, после уже ничто не случится...

Сперва приходит тревога, удивление от прибытия тайны
И от внезапного отсутствия устной жизни...
Потом - ужас от твоего видимого и материального гроба
И от людей в чёрном, чья профессия - быть там.

Потом - присутствующая семья, убитая горем и рассказывающая шутки,
Скорбящая в промежутке между последними новостями из вечерних газет,
Смешивающая горе твоей смерти с последним преступлением...

И ты - всего лишь случайная причина этих стенаний,
Ты, что будешь истинно мертвым, куда как более мёртвым, чем ты только можешь себе представить...
Куда как более мёртвым здесь, чем ты только можешь себе представить,
Пусть даже и в промежутке ты можешь быть куда как более живым...

Дальше идёт чёрная процессия к склепу или могиле
И, наконец, начало смерти твоей памяти.
Сперва все чувствуют облегчение
От того, что чуть докучливая трагедия твоей смерти подошла к концу...
Затем, с каждым прошедшим днём, разговоры становятся легче,
И жизнь возвращается на круги своя...
И вот ты уже немного забыт.

О тебе вспоминают дважды в год:
На день твоего рождения и на день твоей смерти.
Вот. Вот и всё. Совершенно всё.
Два раза в год они думают о тебе.
Два раза в год те, кто любили тебя, вздыхют,
И, быть может, вздыхают в тех редких случаях, когда кто-нибудь произносит твоё имя.

Посмотри себе в лицо и увидь, кто мы есть...
Если ты хочешь убить себя, тогда убей себя...
Забудь свои моральные колебания или интеллектуальные страхи!
Какие колебания или страхи влияют на творения жизни?
Какие химические колебания правят движущим импульсом
Жизненных сил, циркуляцией крови и любовью?
Какая память о прочих существует в счастливом ритме жизни?

Ах, тщетность из плоти и крови, человек,
Разве ты не видишь, что ты совершенно незначим?
Ты значим для себя, потому что ты есть то, что ты чувствуешь.
Ты - всё для себя, потому что для себя ты - вселенная;
Настоящая Вселенная и прочие люди
- не более чем спутники твоей объективной субъективности.
Ты важен себе, потому что ты - это единственное, что важно для тебя.
И если это справедливо для тебя, о вымышленный персонаж, так почему же это не справедливо для всех остальных?

Боишься ли ты, как Гамлет, неизвестного?
Но что - известно? Что ты действительно знаешь
Такого, что позволяет тебе хоть что-нибудь назвать "неизвестным"?

Любишь ли ты, как Фальстаф, жизнь со всем её жиром?
Если ты любишь её настолько вещественно, так люби же её ещё вещественней,
Став телесною частью земли и всех вещей!

Рассей себя, о физикохимическая система
Ноктюрнально сознательных клеток,
Над ноктюрнальной сознательностью бессознательных тел,
Над гигантским покрывалом образов, не скрывающих ничего,
Над семенами и травой разрастающихся сущностей,
Над атомарным туманом вещей,
Над вихрящимися стенами
Динамической пустоты, что и есть - мир...

(1926)

108

На день Колумба.

Так просто, нам сказали, оплевать
Того, кто не умеет защититься...
Трудней забыть уютный тёплый ад
И к свету обратить устало лица!

Истории известно без того
Достаточно чудовищ и злодеев,
Так стоит ли, коль там уже темно,
Её марать усердней и темнее?

Один оставил за собою дом,
Чтоб Новый Свет найти за горизонтом.
Второй оставил... с разницою в том,
Что отыскать в себе людское смог там.

Один карал, насиловал, клеймил
За слабость, он писал, за бесхребетность.
Второй стоял над сотнями могил,
Оплакивая искренность и верность.

Один зачах и умер, помолясь,
Ни в жизни, ни в себе не усомнившись.
Второй - отрёкся, сбросил ипостась,
Которой, было время, так гордился.

Один уже давно большой герой,
Пожалованный нимбом и дворянством,
Деревнями, провинцией, страной,
И прочим подобающим убранством.

Второй полвека словом, и пером,
И грудью прикрывал идею мира,
В котором - человек, а не загон,
В котором больше нет чумного пира,

Во имя тех, кто свет несёт во тьму,
Во имя тех, кто ищет и находит,
Во имя тех, кто вопреки всему
Про человека в сердце своём помнит,

Во имя вас, читающих сейчас:
Умеющих задуматься, бороться,
Увидеть без насмешек и прикрас
Свет искры в безнадёжности колодца.

109

У меня, глубоко в душе, направо от сердца,
Откровенно-зеленые расположились сверчки.
И стрекочут себе беззаботные песенки детства,
Иногда смотрят в мир, любопытствуя, через зрачки.

Утомляют своей болтовней, распоясались, право!
Колобродят по-свойски по самым укромным углам.
Иногда налетают на сердце своей беспардонной оравой,
Сердце млеет, и долго баюкает этот бедлам.

Вдруг затихнут... Затянут печальные песни.
Все сожмется внутри. И потянет туманом с полей.
И на сто миль окрест, не найдется нигде, хоть ты тресни,
Ни покоя в душе, но, что странно, не станет больней.

Все стрекочут, царапают сердце, порой умирают,
Откровенно-зеленые, наглые эти сверчки.
Их становится меньше, и я, так бывает, скучаю,
По тому, как они, за меня зажимают свои кулачки.

110

Говорят, на свете живёт дракон, говорят, страшней его не найти, мол, он враг человеческий испокон, искушает людей, сбивает с пути. Говорят, что кожа его - гранит, говорят, в глаза ему не смотри - мол, завертит, закрутит, заворожит, заморозит каждого изнутри.

У дракона шкура темна, сера, а ещё он быстрее любой змеи. Пролетают мимо века, ветра, он - почти скалою во тьме стоит.

Есть принцесса, дворец её далеко, косы рыжие, порванные штаны. Она знает, что где-то живёт дракон (выдох пламенный, зубищи жестяны). Королеве нужен хороший зять, и король на дочку опять сердит, но принцесса мечтает однажды взять и дракона
самостоятельно победить.

Горизонт серебрян, необозрим, поднимаются горы в неровный ряд.
То ли это мы легенды творим,
то ли это легенды тебя творят.

Песня сложится за твоей спиной, золотое солнце войдёт в зенит, и принцесса едет на смертный бой, и копьё о щит жестяной звенит. И влетает, как рыжая стрекоза (правда, что ль, он пламя рождает ртом?)...
Но они замирают глаза в глаза,
и становится сказка вдруг не о том.

***

Всех, кто сегодня счастлив - боже благослови,
где-то в душе рассказчика мерзко скребутся черти.

Понимаешь. Любая сказка - она всегда о любви,
даже если кажется, что о смерти.

Просто законы - справедливы, хотя и злы.
Тот, кто горяч - никогда не сможет согреться.
Это неправда, что драконы умирают от старости или стрелы.
Они умирают от любви,
что не помещается в сердце.

***

Входит ночь во дворец, темноглаза, тепла, боса,
затихают шаги, умолкают все голоса,
и в свои покои идёт королева,
и никто не хочет попадаться ей на глаза.

Да, она не любит празднества и балы.
Молчалива, спокойна. Идёт. Прямее стрелы.
Её косы рыжи и руки её теплы.
Говорят, что она смотрела в глаза дракону
и осталась жива, величайшей из дев прослыв.

Может, кто-то ещё б добавил чего, но кто же будет так глуп?
Королева раздевается у зеркала и всматривается вглубь.

И отчётливо видит, как белая кожа становится чешуёй,
такой, что не пробьёт ни одно копьё,
как в чертах лица проступает - уже не вполне своё.

Как становится неуязвимым и нелюдским -

потому что любивший дракона
сам становится им.

И она сползает по стенке, нищим завидуя и калекам,
шепчет: "Господи боже,
как я устала быть человеком".

111

Я как terra incognita, новое государство – сам себя отыщи, завоюй, разделяй и властвуй, мне не выданы номер, герб, президент и паспорт, я последний уцелевший абориген. Я заложник всех колоний и резерваций, приучивший сердце больше не разбиваться, но природа продолжает сопротивляться, оживляя какой-то необъяснимый ген. Он мешает дышать, он, как вирус, идет по венам, подчиняя, стирая, делая чьим-то пленным, бьется током – неожиданно, как антенна, если ты ее надежно не заземлишь. Я спасаюсь горячим кофе, закрытой дверью, мантрой: «я не люблю, не хочу, не могу, не верю»…

Ты приходишь спазмом в левое подреберье, получаешь вид на жительство.

И болишь.

Рукоять покрепче зажми в ладонь, погрузи звенящую цепь в смолу. Приручи, приручи, приручи огонь, отпусти, отпусти, отпусти стрелу, закружись, закружись, закружись в огне, ускользай, ускользай, ускользай от слов. Это пламя, взвиваясь, поет о ней, даже нежность сделавшей ремеслом, это вихрь огненный режет тьму, словно плетью с кожи срывая шелк… Докажи, докажи, докажи ему, кто своим безумством его разжег, проведи, проведи, проведи черту, распали, распали этим жаром Рим…

Ты идешь сквозь пламя, чтобы помнить ту, что однажды стала огнем внутри.

Я чувствую миг, когда можно в тебя войти, когда ты во сне открываешь свои поля, а ты пребываешь во мне, как монах в пути по горным отрогам - к буддийским монастырям, я чувствую миг, когда нужно тебя спасать, стоять за плечом и видеть на шаг вперед, а ты просто смотришь молча в мои глаза, но сердце однажды вспомнит все и поймет. В физическом мире законы просты, как ноль, и так же бессмысленны там, где живет душа. Я чувствую время, в котором мы есть - одно, и нет ничего, что может ему мешать. Мое надпространство - в тебе, как гора Кайлас - порталом к другим измерениям и мирам...

Монах повторяет мелодию древних фраз, идет на вершину и тихо заходит в храм.

У темной кромки, у самого края тела, где начинается аура – первый слой – ты проявляешься сутью, как ты хотела – нежной, неопытной, трепетной и незлой, ты остаешься в пульсации и движенье – еле заметный, неуловимый ритм, и оголенным проводом напряженье вдоль позвоночника вытянуто внутри… знаешь, в пустыне ночью так видят змеи – чувствуют кожей бьющееся тепло… я никого так явственно не умею.. мне ни о ком не пишется так светло... а за спиной - на фоне стены – неслышно тень отделяется облаком от тебя... я научилась записывать, как ты дышишь – это силлабо-тоника, говорят, это война ударных и безударных, выдохи пауз - не замедляя темп, это слова играют, а мне казалось – я выбиваю свой бесконечный степ... я не умею словами, не верю взглядам, я кинестетик, хилер и телепат, я проникаю в подкорку, когда ты рядом – интуитивно, образно, наугад, там нахожу ладонью больные точки, делаю светлыми коды чужих программ... и если мы вдруг остаемся в пустыне ночью, то манна небесная утром дается нам... любовь – это космос, у космоса – нет предела, он бесконечен, вечен, необъясним…

У темной кромки, у самого края тела тени сливаются, делая нас одним.

Я хочу тебе сниться – без нелепых предлогов, без замков и паролей, без звонков и советов, я хочу проникать в твои сны понемногу, сквозь закрытые веки согревающим светом, растворяющим звуком, осторожным касаньем, поцелуем и вдохом, отпечатками пальцев… Я хочу заходить к тебе в сон, воскресая, наполняясь тобой, и в тебе оставаться, прорастать, принимать твои теплые соки, распускаться цветком, раздвигая границы ощутимого мира… Ты не знаешь, насколько я люблю тебя.

Нет. Я хочу тебе сниться.

Время пишет сценарий, стирая повторы, я иду по кольцу гравировкой событий, продолжая любить вопреки приговорам, когда кто-то подпишет приказ «не любите», я иду в темноте, я держу, задыхаясь, каждый нежный изгиб, каждый маленький хрящик … Я могу тебе выложить Вечность стихами, чтоб хотя бы минуту побыть в настоящем. В моих снах, как в архивах, пылится на полках фотохроника всех невозможных итогов, ты не знаешь, как это мучительно долго, ты не видишь, как это отчаянно много – собирать по крупицам, намекам и встречам – словно рваное облако штопает ветер… Я могу рисовать тебя так бесконечно – до мельчайших деталей на темном портрете, я молчу, когда ты исчезаешь бесследно, забирая надежду и ключик от рая…

Я почти научилась любить безответно.

Но еще не умею любить, не сгорая.

Сквер преломлен в реке – золотом спит на дне. Осень в моей руке. Я отражаюсь в ней. Мимо мостов, дорог, мимо кирпичных стен ветер несет листок на голубом холсте. В призрачной дымке бел город семи холмов. Мне бы кричать тебе, но не хватает слов, мне бы тебя искать, но не откроешь дверь…

Как ты была близка. Как далеко теперь.

Сквер преломлен в реке – словно в стекле лучи. Я продолжаюсь: с кем? Осень моя молчит. Солнечный зайчик спит где-то внутри меня. Осень, столица, сплин. Листья. Разлука. Я. Время на вкус горчит, ветер играет джаз. Сколько у нас причин? Сколько причин – для нас? Воздух во мне дрожит – с сердцем моим един.

Где ты сейчас, скажи? Где мне тебя найти?

Сквер преломлен в реке – калейдоскоп разбит. Осень в моей руке. Ты – у меня внутри. Зеркало – как порог. Переступить его… Город семи дорог – и колокольный звон, и вереница птиц, тающих там, где свет. Я не могу уйти – выхода больше нет. Сквер сентябрит. Река ртутью ползет к нулю. Осень горит в руках.

Как я тебя люблю...

Слишком яростно, слишком ясно начинаешь по ней скучать. Неслучайная сопричастность обостряется по ночам. Мысли множатся на виденья, поворачиваются вспять. Продолжение совпадений, не дающих спокойно спать. Это карма. Духовный голод по запретности общих тем. Ночь за ночью огромный город перемешивает людей. Люди встретились. Стрелки встали. Не смотри туда, не смотри. Там змея начинает танец, поднимается изнутри, позвоночник послушной флейтой отвечает на этот зов…

Слишком жаркое нынче лето. Время – спицами в колесо. Слишком яростно, слишком ясно. Ты услышан – считай, спасен.

Неслучайная сопричастность, как всегда, объясняет все.

Просветление – лишь сноровка вырываться из круга дней. Бодхисаттва, татуировкой проступающий на спине.

… И тебе не придется меня держать – ухожу, конвертируя мысли в мили. Я склоняю город по падежам, жаль, учебники звательный отменили. Вот и мечется звуком, лишенным нот, не способным окликнуть тебя при встрече… Да и встреч не случалось уже давно, потому что больше делиться нечем. Все остались, как водится, при своих, обрастая бытом, быльём и ленью. Так на месте, где некогда шли бои, появляются новые поселенья. В них рождаются, маются, ждут чудес, не дождавшись, в землю врастают крепче… Парадигма, в которой все формы есть, кроме тех, что ей явно противоречат. Я склоняю город к твоей душе, не имея, в общем, альтернативы.

Шесть бессмысленных косвенных падежей.

И один – Necessarius Vocativus.

И почему мне больно - потому что мои смешные плюшевые крылья подвешены во времени, в пространстве на острых до безумия крюках, я продолжаю никому не нужной историей, давно покрытой пылью, рассказывать легенды дальних странствий для тех, к кому протянута рука. Я продолжаю путаться в предлогах для встреч, звонков, для собственных желаний, стирая недописанные строчки с пергаментных желтеющих сердец, я медальон, хранящий чей-то локон, как артефакт чужих воспоминаний, как документ, что сотни раз просрочен и выброшен архивом наконец. И почему мне больно – это время размеренно ползет по циферблату, царапая потертые деленья нелепой и отчаянной шкалы, я музыкант, покинувший свой Бремен, чтоб где-то стать отчаянным солдатом, чтоб променять любовь и вдохновенье на торжество отравленной стрелы. И почему - да просто по сигналу инерционных нервных окончаний, еще не научившихся не верить в твое – давно забытое – тепло, наверное, и смерти будет мало, чтоб сделать это бывшим и случайным, мне догорать – тебе судить и мерить.

Мне будет больно.

Но тебе – светло.

Да, это больно. Да, это очень больно. Это костры французов в первопрестольной, это с церквей летящие колокольни, над Хиросимой – ядерная зима. Да, это страшно. Да, это очень страшно. Это сегодняшний день обогнал вчерашний, так в заключенных стреляет дозорный с башни, чтобы проверить, не сломан ли автомат. Да, это жутко. Да, это очень жутко. Так в остановку на скорости мчит маршрутка, это не черный юмор, а злая шутка, кем-то сто раз просчитанная в ночи. Это тяжелый, в спину летящий камень, как сопромат в обложке от Мураками, это как «no comment» и «no coming».

Это слова.

Пожалуйста, помолчи.

Просто сейчас я встану, вдохну три раза, /глаза б не смотрели, да чувствую третьим глазом/, я удалю все лишние сны и фразы, чтобы по жизни – весело, налегке. Дворцы и соборы сеткой опять закрою, а то, что разрушено – вылечим и отстроим, у нас – исторически – просто страна героев, нам не в новинку – замки да на песке.

Как на экзамене: ты провалился – выбыл, сам виноват – наделал, дурак, ошибок, да, а еще я хотела сказать спасибо за пресловутое «как закалялась сталь». Это цинично, неправильно, как обычно, это лисички над волнами держат спички, море горит – так странно и так привычно, что надоело…

Пожалуйста, перестань.

Состояние – Вавилон, откровение – как печать, знаешь, как это тяжело – столько дней о тебе молчать? Пусть во мне суета сует разноцветной толпой пестрит, башня строилась столько лет, чтоб сгореть у меня внутри, в каждый камень вмурован грех – первородный инстинкт тебя, вязью выписан на ковре день, в который он был распят, день, в который он стал для нас недоступен – недопустим, не бери моего вина, я прошу тебя, отпусти, я блудницей у ног твоих отмолю для себя покой, сделай сердце мне – без любви, тихим городом над рекой, пусть не знают мои дома шума этих хмельных страстей, состояние – вне ума, состояние – на кресте, как стояние – под крестом с губкой в уксусе на копье… У меня для тебя престол – преклоненных моих колен, у меня для тебя – наклон слуха, больше, чем у иных. Состояние – Вавилон, априори – не спасены, Апокалипсис – а пока… нам отпущен какой-то срок, этот город – под облака – у твоих засыпает ног, все богатства его сторон, все несметные чудеса я тебе положу в ладонь, не умея тебе сказать, не умея тебя спасти, не желая спастись – тобой, я согласна на суд идти твоей пленницей и рабой, я согласна страдать за все несвятые твои мечты… Босиком по твоей росе, загореться – и не остыть, полюбить тебя и пропасть, небо пеплом заволокло…

Расстояние – пара фраз. Состояние – Вавилон.

Я последний военнопленный – безнадежный, невыездной, мой конвой, как живые стены, провожает меня на дно. Мне не больно, давно не больно. Мне безвыходно, я молчу о погибших на поле боя от разрыва нейтронных чувств, о сгоревших в окне прицела, отличавшихся от нуля… Тех, кто чудом остался целым, полагается расстрелять на задворках глухой вселенной, у скрипучих небесных врат.

Я последний военнопленный.

Посмотри мне в глаза, солдат.

Раздели меня, Господи, раздели, на слова, часы, полюса Земли, на зверей и травы, на соль и мед… На него раздели меня. На нее. Проведи экватор во мне – чертой, за которой тот не столкнется с той, чтоб они, волнами о борт звеня, не сливались снова в одну меня. Раздели меня, Господи. Я ковчег. Я не знаю, кто во мне и зачем, слышу только песни и голоса… Научи меня, Господи, что сказать. Как спасти их, собранных там, внутри, как найти для каждого материк, отпустить их в облако и на дно?.. На нее раздели меня. На него. Я слежу, как свет переходит в тень, отпускаю голубя каждый день, я смотрю в бездонную синеву. И уже не знаю, куда плыву. Раздели меня, Господи. Вот ребро, я хочу деревянным своим нутром, потемневшим от крепкой твоей смолы, прорасти, чтобы доски ушли в стволы, чтобы больше не плыть и не помнить, как он тяжел и огромен, она легка…

Им не выплыть, не выжить во мне вдвоем.

На него раздели меня.

На нее.

Credo quia verum

Absolvo te

Я лежала, вдыхая искусственный воздух, замирая от боли, вжимаясь в подушку. Мой крылатый Хирург без ножа и наркоза мне вчера, наконец, ампутировал душу. И когда моя кровь вымывала из тканей имена, поцелуи, дыхание, шепот…

Я тебя метастазами прятала в память.

И молилась о том, чтобы Он не нашел их.

И казалось, что править миром давно привык, перебрал имена, истории, голоса… А теперь вот сидишь у ног ее, как старик возле собственной смерти. Не знаешь, что ей сказать, только смотришь влюбленно – не верится, что пришла, ты такая красивая, Господи, ты ко мне… И целуешь ей руки, и кожа ее бела, и пронзительно синие вены текут под ней. И она тебя греет,  и плечи твои дрожат, и последнее слово тянется, будто стон.

И ударной волною идет из тебя душа,

как блудница и мытарь,

спешащие

за

Христом.

Расскажи мне сказку о том, что я все смогу, что однажды ночью, стоя на берегу, руку твою сжимая в своей ладони, я увижу, что мир не рушится и не тонет, что не рвутся цепи, не падают якоря… Расскажи мне сказку, правды не говоря, расскажи мне сказку сильнее того, что есть… Не бывает чудес иных, кроме тех чудес, что мы сами себе напишем и создадим...

Расскажи мне, что я остался здесь не один.

Seni seviyorum...

Если хочешь родиться – прежде всего, умри. И пришел огонь и выжег меня внутри, не оставил даже выгоревших руин, не оставил запаха гари, полосок дыма. Я чиста и пуста, как холодный античный храм, я открыта всем столетиям и ветрам, Герострат отрекся трижды – и до утра эту чашу проносили – и снова мимо. А рассвет на небо вылил такую синь, что о большем нынче можно и не просить, жаль, не всем хватило совести и осин - и не всем хватило мужества верить вместе... У меня, ты знаешь, выдался новый день: солнце – тихий голубь, дремлющий на воде, если будешь меня искать – не найдешь нигде. Ты не будешь меня искать. Безо всяких «если».

...И табличка «закрыто» висит на дверях в Эдем, там осталось наше прошлое и «Je t'aime» - поищи его транскрипцию перед тем, как собрать реквизит и достойно уйти со сцены. У меня над домом – птицы и облака, я спокойна, невесома и далека, я свободна – и не спрашивай даже, как.

Слава Богу, ты не знаешь Его расценок.

112

Январь. За окнами ночь и стужа.
Поить какао и гнать в постель.
И сказку читать непременно нужно!
Ты входишь, слегка прикрываешь дверь.

Садишься устало на край кровати,
В руках сжимая огромный том.
- Ну, слушайте дети, запоминайте:
В одной деревне есть древний холм...

Деревня та за дремучим лесом,
Где знать не знают про города.
Там ночью слышатся звуки песен
И люди прячутся до утра,

Закрыв ворота, захлопнув двери,
Над окнами вывев защитный знак.
Есть в той деревне одно поверье,
Его вам расскажет любой дурак:

Коль полночь застала тебя в дороге -
Беги, спасайся, ищи ночлег!
Под древним курганом спят злые боги.
Им нужен единственный человек,

Способный услышать их тихий голос,
Разрушить магический древний сон.
С его головы - ни единый волос,
Но горе тебе, если ты - не он

И вдруг оказался средь их владений
Под неба бессмысленной чернотой.
От Спящих ещё остаются тени:
Поймают, убьют, заберут с собой,

Высокий курган обагрится алым,
И ночь содрогнётся под хруст костей.
Они ненасытны. Им вечно мало.
Спасайте возлюбленных и детей!

Но мало, кто помнит, что злые боги -
Потомки, когда-то прекрасных, фей.
Жестоких людей привели дороги.
И холм оставили, как трофей,

Напоминанье о грубой силе,
Способной справиться с волшебством,
Изгнать чудеса из привычной были.
А зло? Оно родилось потом.

...С тяжелой душой закрываешь книгу,
Целуешь детей и ложишься спать.
Тебе снится сон: ты паришь над миром
И тысячи рук не дают упасть...

Ты просыпаешься. Жгучий холод.
Чувствуешь сердцем: пора идти.
Ночи бездонный чернильный полог
Точно подсказывает пути.

Вокруг снега и метель-завеса,
Твой дом остался за сотни лиг.
И ты, прорвавшись сквозь сумрак леса,
Выходишь к месту из детских книг.

Вот ты стоишь там в одной ночнушке,
С ресниц стирая застывший лёд.
Злой страх оковами обнял душу.

Ты слышишь -
голос
тебя
зовёт.

113

Порой нужно напоминать себе, какими мы были "до",
Как смеялись звонко, по стаканам разлив "Бордо"
Как шутили колко над старым твоим авто,
А ночью грелись в бабушкином манто.

Как покупали в сельской лавке самый большой арбуз,
Как на крышах под гитару пели "Дорожный Блюз",
Как имена меняли: ты - на Стивен, а я - на Сьюз,
Как кровью скрепляли клятвы и наш союз!

Как гуляли по пляжу, стараясь перекричать прибой,
Как не боялись волков, каким бы ни был их вой,
Как смело шагали в трижды неравный бой,
Как хотели стать только самими собой.

Как желали услышать то, о чём, в основном, молчат,
Как каждый без серебра и золота был богат,
Как на раз отличали хищников от ягнят,
И как легко нам жилось без лат...

114

я ненавижу твой тэ девять
когда ты пишешь мне люблю
он пишет вышли денег сука
я шлю

115

мысль о тебе, как драгоценный камень
из головы достану, поставлю на низкий стол
и, как стеклянным куполом под руками,
накрою молчанием, возьму в безъязыкий колокол

мысль о тебе, горечь косточки апельсина
жертвенность таянья свеч, маятники тоски
не названная словами, невыносима
огонь, дно ладоней и лотоса лепестки

мысль о тебе, что больше мной не оправлена -
любимый цветок ювелира не станет пить -
смотрю на нее - и становятся равноправными
свобода любить тебя
свобода тебя не любить

116

Камень удерживает бумагу, ножницы вырезают из нее подпись
и печать.
Осталось совсем чуть-чуть.

Камень думает: "Ну какой из меня медбрат?
Надо было поступать на мехмат.
Вот опять меня начинает тошнить и качать.
С этим делом пора кончать."

Ножницы думают: "Господи, как я курить хочу!
Зашивать оставлю другому врачу.
Вот же бабы – ложатся под любую печать,
как будто не им потом отвечать."

Бумага думает, что осталось совсем чуть-чуть,
и старается
не кричать.

(Линор Горалик)

117

Вчера этот стих выше показался крутым. Сегодня уже кажется каким-то слишком банальным и жалостливым. С нетрезвой и трезвой головой - разные предпочтения. Давно заметила.)

118

Всё бегаем, всё не ведаем, что мы ищем;
Потянешься к тыщам – хватишь по голове.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно нищим –
Без преданной острой финки за голенищем,
Двух граммов под днищем,
Козыря в рукаве.

Все ржут, щеря зуб акулий, зрачок шакалий –
Родители намекали, кем ты не стал.
Свобода же в том, чтоб выпасть из вертикалей,
Понтов и регалий, офисных зазеркалий,
Чтоб самый асфальт и был тебе пьедестал.

Плюемся люголем, лечимся алкоголем,
Наркотики колем, ****скую жизнь браня.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно голым,
Как голем,
Без линз, колец, водолазок с горлом, -
И кожа твоя была тебе как броня.

119

Так написал(а):

Всё бегаем, всё не ведаем, что мы ищем;
Потянешься к тыщам – хватишь по голове.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно нищим –
Без преданной острой финки за голенищем,
Двух граммов под днищем,
Козыря в рукаве.
Все ржут, щеря зуб акулий, зрачок шакалий –
Родители намекали, кем ты не стал.
Свобода же в том, чтоб выпасть из вертикалей,
Понтов и регалий, офисных зазеркалий,
Чтоб самый асфальт и был тебе пьедестал.
Плюемся люголем, лечимся алкоголем,
Наркотики колем, ****скую жизнь браня.
Свобода же в том, чтоб стать абсолютно голым,
Как голем,
Без линз, колец, водолазок с горлом, -
И кожа твоя была тебе как броня.

Рэпчина.)

120

Насрем на честь, на прелюдии и законы.
Мы ж мужики, а не черти да упыри.
Убьем Принцессу, чтобы спасти Дракона.
Она ему три дня не дает курить.

Принцесс навалом, куда ни плюнь – то Принцесса.
Драконов мало, куда ни плюнь – не Дракон.
Драконы в наших краях не имеют веса.
Так было и будет, наверно, веков испокон.

И, гордо «поклав» на прелюдии и законы,
Пошли убивать Принцессу, итить её!
А эта дура орет: «Только тронь дракона!
Засуну забрало по самое ё-моё».